- Я не люблю, когда дверь в мой кабинет открывают ногой, - сказал Апыхтин. - Это моя контора. И если ты пришел ко мне, веди себя пристойно. Или не приходи вовсе.

- Извини, начальник, - осклабился Кандауров, показав темноватые зубы с просветами. - Сам знаешь, жизнь у меня протекала не в светских салонах.

- В следующий раз я вызову уборщицу, она даст тебе швабру, и будешь протирать там, где наследил, - холодно заметил Апыхтин. Он не боялся Кандаурова, он платил ему деньги и мог позволить себе говорить так, как считал нужным.

- Даже так? - От удивления Кандауров откинулся на спинку стула.

- И еще мне не нравится, когда некоторые гости пускают мне дым в лицо.

- Это я, что ли?

- И еще мне не нравится, когда по коридорам моей конторы приблатненные личности шастают без дела.

- И опять я?

- Чего по банку шатаешься?

- А почему бы нет?

- Клиентов распугиваешь. И наши с тобой доходы от этого могут слегка уменьшиться.

- Я в тебя верю, Володя. - Кандауров поспешно загасил сигарету в пепельнице. - Ты этого не допустишь.

- Костя, - примирительно сказал Апыхтин, - ты ведь все получаешь, о чем мы договорились?

- Не мешало бы добавить, Володя!

- Об этом мы поговорим, когда закончится финансовый год. Как и договаривались. И мой тебе совет… Если хочешь, назови это просьбой… Не светись без толку. И меня не засвечивай. Плохо это, Костя. Неграмотно.

- Признаю, начальник. Виноват. - Кандауров склонил голову и прижал ладонь к груди. - Исправлюсь. Только это, Володя… Не надо со мной так круто, я такой невыдержанный, такой психованный… Соображать начинаю на следующий день после того, как что-то натворю… Я это… Как там у вас, у порядочных, называется… Ранимый. Раны в душе остаются. В непогоду болят, напоминают о себе… Болять мои раны, болять мои раны, болять мои раны глыбоко, - пропел Кандауров. - Знаешь такую песню?